моя печаль - твое безумие.
Едва растают облака,
Читай на небе полнолуние,
То пишет верная рука

чтобы там не болтали злые языки, а, сколько себя помню, жили мы с сестрицей душа в душу. Бывало, конечно, она мне подзатыльники отвешивала такие, что пол дня потом голова гудит, или я ее за косы таскал. Но то, опять же, от души и без обид. Прожито и забыто.
Так что, когда сестрица моя пропала, я уже на третий день взволновался не на шутку. Девка-то она видная, складная, косы русые до по... яса, глазищи на пол лица да и во всем остальном, похоже, получше прочих. Парни-то ее то и дело на сеновал зазывали, не то что мельникову Кутерью. Она, правда, не ходила, только смеялась. Ну и правильно. И чего на том сеновале делать? Душно, колко, мыши пищат... По моему разумению, яблоня в саду куда как удобнее. Сиди себе на раскидистых ветках, хоть всю ночь лясы точи.
Потому на сеновал я и не пошел даже, а двинул прямо к Кутерье, все-таки подружка сестрицина. Может, та ей сказала, куда собиралась.
Мельника дома не случилось, а дочка его торчала в огороде. Я ей из-за плетня свистнул, так она аж подскочила, юбку сразу одернула, как будто мне дело есть до ее юбки, пусть хоть до колен задерет, все одно оглобля тощая.

А город горел. А город хотел тепла.
Истерзанные балконы жались к крышам.
Пузатый банкир уже завершил дела...

Возвращаться домой под утро - это особенно удовольствие. Тихонько поворачиваешь ключ в замке (тьфу, это ж от лестницы, нужно другой!), ступаешь на цыпочках в прихожую, наступаешь в темноте на кошку... Все спят, тишина, покой. Потом можно будет включить свет на кухне, опутив тяжелую занавеску над дверью и набрать Жаннкин номер.
- Все нормально. Добрались.
- Спать?
- Не знаю... такая луна...
- Где?
- На небе, балда!

Одиночество, стылым вечером мы одною печалью отмечены...